Страница тэга «конкурс»

Меня очень удивляет, что люди, несмотря на жару, ходят в черном, носят чулки, лосины, тяжелые ботинки… На этот раз для конкурса "Street-fashion. Угадай соотечественника!" мы выбрали людей с необычным стилем.

Жарко? Еще как жарко. Но куда деваться, звезды в мегапроекте STAR GAMES ждать не будут, поэтому объявляю начало очередного конкурса. По обыкновению, за правильный ответ на обычный вопрос начисляется 1 очко, на видеовопрос — 2 очка. В случае равенства преимущество получает тот, кто ответил быстрее. Конкурс завершается в пятницу, в 12.00 по московскому времени.

С. Ионин

E-mail: ionin_sn@mail.ru

После войны

К кладбищу двигалась уныло похоронная процессия. За гробом шли близкие родственники и среди них симпатичная девушка в черном. За ними — отставные военные в парадной форме (китель, бриджи, сапоги) с боевыми наградами на кителях. Впереди процессии несли на подушечках ордена и медали покойного.

Двое из процессии разговаривали.

— Слышь, Гурко, а ты что без погон?

— Так меня же лишили звания, как-то несолидно себя реабилитировать.

— Да брось ты… Обиды строишь.

— Никаких обид. Хожу как Грушницкий, сочувствие вызываю у юных девочек.

— Девочек… Ты видел, какая у старшины внучатая племянница?

— Это которая в черном?

— .....

— Видел.

Помолчали.

У тебя пенсия по инвалидности, сколько? — снова заговорил сосед.

— Тринадцать.

— Мало.

— Мало, — согласился Гурко, — так солдатская же… Ну, гонорары из газет иногда бывают, тяну по тихому..

— Хорошо хоть ордена не сняли, да? Гурко, а как ты к папе относился?

— Да так… — Гурко неопределенно махнул рукой.

— Еще бы… Из гарнизона на войну ни разу не выезжал, а пенсию поимел по полной ...

Вспомнилось.

Папа собрал бойцов в двадцатиместной палатке на занятия по химдыму. Гурко заглянул послушать.

Старшина давал наставления по атомной защите:

— Если взрыв будет близко, надо лечь головой к нему, натянуть каску на лоб и положить авто­мат под себя.

— А зачем автомат под себя? — Спросил кто-то из бойцов.

— Чтобы не оплавился. — По-детски обиделся старшина. — Ты что, понимаешь, расселся как чирей на жопе маршала Тито! Не понимаешь: это же государственное имущество!..

— Так и солдат — государственный человек.

Папа задумался. Прошелся по учебному классу и ответил по-пехотному:

— Конечно государственный, но при атомном взрыве солдат быстро искуривается, а автомат еще может пригодиться.

Кладбище. Над свежей могилой Гурко говорит:

— Мы любили старшину, солдаты звали его папой. А кто еще им был ближе, если не наш старшина Яцышин, кто мог потребовать, научить жизни, государственному отношению к имуществу наших Вооруженных Сил? Папа любил повторять: сынки, государство вам не доильня корова, чтобы бесконечно давать. Оно и потребует. Государство потребовало, так потребовало, что...- Гурко махнул рукой. — Светлая память нашему старшине и земля ему пухом.

Три залпа.

Поминки.

Первый тост: светлая память папе.

Второй: сочувствие родственникам.

Третий тост: за всех погибших.

Запьяневший Гурко танцевал с внучатой племянницей в черном.

— Вы знаете, у древних скифов были обычаи, которые дошли до нас...

— Да-а?! — Девушка облизнула губы.

— Так точно. Скажем, не наливать на поминках тому, кто в бою струсил, недостойно вел себя. Или еще, во время тризны-поминок всех родных покойному женщин нужно было оплодотворить, чтобы родились достойные продолжатели дела покойного.

— Да что вы, — девушка положила голову на плечо Гурко.

Утро. На часах в прихожей пять часов. Гурко повесил на вешалку китель и прошел в спальную комнату. Присел на постель рядом с проснувшейся сожительницей.

— Что так долго? — Спросила сонная женщина.

— Так поминки...- ответил Гурко. Он снял бриджи и надо же — сожительница углядела на белых плавках небольшое кровяное пятнышко.

— Это что? Что, я спрашиваю?!

Наверное, ее крик услышала вся улица. Гурко недоуменно поцарапал пятно, но кровь уже высохла, и он лишь горько пояснил:

— Гроб красил...

И увидел, как откуда-то с потолка ему в лицо летит сапог. Очнувшись, он услышал:

— Жизнь из-за него губить! Пьяная блядская морда, целыми днями лежит ни хрена не делает, пенсия у него! Слезы! Все — ухожу!

Потом хлопнула дверь, и дама улетучилась из его жизни.

Утро опять было тяжелом. Было жаль, что так и не заплатил за телефон, но надо было жить. Он потер натруженный лежанием бок и стал решительно думать, кому предложить рассказы. На глаза попалась рекламная газета.

Он еще повертелся с боку на бок. Подумал. Потом встал умылся, оделся и направился в редакцию той самой рекламной газеты. Дал объявление: «Инженер человеческих душ. Составлю одиноким компанию. При необходимости удалюсь в запой без ограничений». Поразмыслил и дописал: «Интим не предлагать».

Позвонили....

Разговор был кратким:

— Вы давали объявление?

— Да...

— Хочу вас… пригласить. Я ветеран войны. Скоро восемьдесят.

— Пожалуйста, но должен вас предупредить, что стол Ваш… И кроме того, ни каких посторонних просьб и тем… Я работаю в сугубо профессиональном, заявленном в газете, качестве.

— Стол накрою… Поговорим о том о сем. Трагедий не будет, чего сердце травить себе и людям, или как некоторые — врать.

Он поехал.

Он выполз из перехода метро «Пушкинская». На ступеньках стояли молодые люди и предлагали рекламные листки. А посередине, как памятник, — бабища с накинутой на плечо белой скатертью. Бабища тыкала всем в лицо какую-то бумажку и орала:

— Вот смотрите, у меня квартира в Москве, а уже двенадцать лет я живу по временной регистрации!

Какой-то мужик остановился, посмотрел-посмотрел на бабу и неожиданно заорал на весь переход, на всю эту зловонную дыру выхода из метро:

— Я прожил с женой двадцать лет с пропиской, предлагаю этой особе обмен: я живу в ее квартире без прописки следующие двенадцать лет по этой ее хреновой регистрации, а она с пропиской двадцать лет с моей женой!

— Ты че, дурак? — уставилась бабища.

— Дурак. — Честно признался мужик.

— Вот и иди… — сказала баба.

Гурко пошел по своим делам, хотя и слышал, как позади какой-то пенсионер уже предлагал:

— Да пусть поменяются, увидим, кому хуже...

На обочине тротуара сидел бомж и горько плакал, обсасывая единственный неустойчивый пожелтевший от московского климата зуб.

— Чего ревешь-то, потерял что?

— Лю-ю-юдей жалко… Вот смотрю какие все хорошие, чистые, добрые, а ведь все они когда-нибудь умрут… И старики и дети, и мужики и бабы...

Встретил его бледный, невысокого роста человек с улыбкой, блиставшей полированным железом советских пятилеток.

Однокомнатная квартира клиента была так себе. Конура в драных коврах на полу и промятым диваном в углу, телевизор маленький «Рекорд» из тех, что в советское время дарили ветеранам на День Победы, двести рублей они стоили, должно быть, считалось, что это и есть цена крови. Пожали руки, познакомились.

— Я Герой Советского Союза Фурман Борис Михайлович

— Гурко. Гурко — профессиональный журналист, литератор и, как видите, профессиональный питух.

Прошли на кухню, хозяин предложил присесть. Неловко помолчали.

Хозяин разлил по граненому, для знакомства. Дед, видимо, привыкший во время войны к различным спиртосодержащим жидкостям, выпил ласково, с усладой, а вот Гурко пошло хуже, ну не то качество напитков нынче… Поели салатика.

— Ковры видел, — видимо, Фурман заметил как Гурко рассматривал его комнату. — С войны. Я их тогда аж пять штук вез, была у меня и варежка золотых часов. Картин бы прихватить, да — комсомолец — не понимал ценности.

— Стыдно потом было, небось? — спросил Гурко.

— А-а...- Старик махнул рукой. — Когда там стыдиться было. Пока из Германии ехали, часы с ребятами пропили на радостях, за бутылку самогонки отдавали на станциях, потом и ковры пошли, и они бы улетели, да тут и приехали. Вот два осталось.

«Ну и Герой...- подумал про себя Гурко. — А впрочем, чему удивляться: наши из Афганистана тоже кое-что домой привезли. Когда он был со своей группой в ущелье Саланг, горнострелки кишлак долбили, из развалин на командирскую машину взрывной волной выбросило саблю в золотых ножнах с какими-то камнями, не ограненными, должно быть, старинная сабля, необычайной ценности. Комбат себе забрал. Из кишлака духов выбили, а их ротный, должно быть, позавидовав командиру, пошел шарить по развалинам, на мину наскочил, ноги оторвало. Теперь в политике, задним числом Героя «пробил».

Помолчали.

Чтобы как-то разрядить обстановку, не молчать же, Гурко замурлыкал:

Враги сожгли родную хату,

Убили всю его семью.

Куда теперь идти солдату,

Кому нести печаль свою.

— Не надо, у меня жена умерла, — поморщился старик.

Гурко заткнулся, а что оставалось делать, на кухне установилась тишина.

Фурман тяжело вздохнул

-Вот, — он обвел вокруг рукой.- Старуха умерла. Не поймешь, к чему все было, а жизнь прожита, кончилась жизнь.. Жили-были… Она меня под Смоленском вынесла… Сучка русская, я её так любил, так любил… — Он отвернулся. — Ты вот знаешь, что такое — любить?

Гурко налил:

— Извините, дед, не думайте, что я проходимец какой, просто время такое… Но кое-что я понимаю.

— Ничего, сынок, не думаю. А любить… Я — еврей всю жизнь с ней прожил в деревне. Знаешь, что такое еврей в деревне? Еврей в деревне… Это… Это… Как срать на стерне. Места много, воли много, а листочка не найдешь подтереться. Нет тебе понимания и поддержки. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Ну, примерно… Говорил мне папа: Боря, иди по стопам дедов — в сапожники, не послушал, поехал картошку сажать, да скотину выхаживать… Детей не было у нас. Плохо, но не получились. До пенсии там жили, потом уж в Москву перебрались, квартирку получили. И вот жена меня подвела: лучше бы я первым умер… Вот как.

— А много у Вас наград? — Спросил Гурко, почувствовав, что пьяненький дед вот-вот пустит «скупую мужскую».

— Много.

— И какая была первой?

— А-а… Первой. Вот напиши в своих сочинениях, как это по правде бывало. Я ведь доброволец-комсомолец. Год себе приделал и на фронт пошел сразу, в июне сорок первого. А тогда было… О-о-о! Было! Ну вот, уже под Москвой шли бои, послали нас с Сашкой Белых в разведку за линию фронта и мы притащили «языка», офицера связи. Что ты! Тогда солдата-то взять было достижением, а тут целый офицер, да еще штабист. Комбат взял фрица, нас, и — в штаб полка. Нас возле блиндажа оставил, сам докладывать пошел. Мы ждем, часа два ждали, промерзли совсем. Тут выходит командир полка и выносит ведро водки: вот вам, ребята, за подвиг. В общем, комбату орден, комполка — тоже орден, а мы вернулись в свой блиндаж, по ковшу литровому выпили, остальное ребятам отдали, и упали на нары. Собачья жизнь тогда была — голодно, холодно, да и сейчас… Чека на них нет.

— А что вам сейчас больше всего не нравится? Пенсия маленькая?

— Пенсия, пенсия у меня — каждому такую. Да еще и при геройских льготах. Обидно за всех, как говно в проруби болтаемся: ни энтузиазма молодежного, ни строек государственных. Сталин во время войны сказал: Ленин нам оставил державу, а мы ее просрали… Война показала: не просрали, а вот эти демократы… Желудки, мать их… Уж точно просрали и разбегаются теперь как крысы по тенерифам и кипрам. А так… Реклама вот надоела до ужаса. И ты заметь, — он склонился к Гурко поближе и доверительно, с обидой зашептал: — Все про перхоть, да про перхоть, будто намекают, что евреи в России так расплодились, что перхоть стала общенациональным бедствием. — Он откинулся на спинку стула, сложил руки на солидном животе и неожиданно засмеялся. — А вообще-то евреи самый древний народ из сохранившихся и, судя по волосатости, мы ближе всех к приматам. А? Как думаешь? — Он вопрошающе посмотрел в глаза Гурко

Гурко солидарно, клиент всегда прав, кивнул: да, древний народ и гадость эта реклама, и сплошная ксенофобия...

Но старик снова расхохотался. Долго хахакал, икая и кашляя:

— Да не соглашайся, мне это не надо. Действительно, зажились тут некоторые, кому пора давно отвалить… Знаешь, есть же вот экземпляры из наших. Я тут к одному зашел, у него сын, говоря по-новому, олигарх средней парши, денег зашел взять до пенсии, холодильник у меня сломался, хотел новый взять. Так он мне, сука, в ответ: «Откуда деньги!» Вот и поживи с ними. Другой мне говорит: русские гады, они нас притесняли и выселяли на черту оседлости. Я говорю: дурак ты, какой хозяин к себе в постель третьего со стороны пустит? Мы царице Елизавете должны быть благодарны, что она нас пустила на эту черту, на лучшие в Империи земли. Украина, Белоруссия, Литва… Просто она не знала, наверное, что мы не пахари и не скотоводы, давно уже, со времен исхода. А ведь могла спутать с какими-нибудь чукчами и выделить черту от Архангельска и до Аляски. Нет, говорит, нам бы Крим, — там жили караимы нашей веры. Что ж, вон в древности евреи и в Афганистане жили… Да и какая разница «Крим» или Жмеринка, мы что, мореходы?

— Нехорошо получилось, — согласился Гурко. — Я вот тоже...

— Да, не соглашайся ты со мной, — старик поднял стакан, — давай, за Бога великого и справедливого.

Выпили, закусили. С чувством помолчали. Но уж, видимо, однообразие холостяцкого стариковства так достало Фурмана, что он, хохотнув, не выдержал:

— Я вот не писатель, но, знаешь, тоже кое-что накрапал.

— И что вы написали? — с опаской спросил Гурко, представив, как долго, скучно ему придется читать мемуары о войне, об умершей старухе, о работе Фурмана и все это с перечислением разных иван иванычей и иван петровичей, никому не известных, но дорогих сердцу старика людей.

— Ты вот хоть одну рекламу написал?

— Нет, да мне и не предлагали. Хотя, конечно, согласился бы. Все же не мой паскудный бизнес...

— А ты не так, ты напиши, а потом неси в рекламную компанию, покажи, угости… Примут.

— Бросьте Вы, там такие деньги ходят, что из-за них по горло в землю закапывают возле муравейника.- Отмахнулся Гурко.

— Почему возле муравейника? — не понял Фурман.

— Потому что, пока муравьи голову не сожрут, жить будешь.

Старик остолбенел, помотал головой, будто освобождаясь от наваждения:

— Кто ж это придумал? Нам бы в разведку этот метод, а то все кулаком да кулаком… Так вот, рекламу лопат, видел, небось?

— Что-то было, — подтвердил Гурко.

- Плохая реклама, дерзости в ней нету. А вот представь… На экране красотка, похожая на мать, то есть, на пожилую Мэрелин Монро...

— Я уж не знаю, как матерью, но пожилой Монро не была. Это точно. -Неуверенно заметил Гурко.

— Какая разница, ты слушай. Вот эта самая Мэрелин говорит: «Подарите своему ребенку на годовщину саперную лопату нашего предприятия. С ней, а не с компьютером он будет действительно познавать мир: играть в песочке, потом копать червей для рыбалки, сажать деревья во время школьных субботников, помашет нашей лопатой во время народных волнений, служа в армии… Но и этого мало. С нашей лопатой он всегда найдет работу после армии: будет копать землю, а может, и не копать, а так сидеть и курить на краю долгостроя. Но и этого мало. Все мы не вечны. Представьте: ваш любимый ребенок закапывает вас во сыру землю при помощи вашего такого бесценного подарка — нашей лопаты. У меня слезы на глазах (Мэрелин пускает благородную звезду американской пожилой дивы). И ведь его, ваше дитя, умершее благородной русской смертью — от цирроза, тоже закопают верные друзья при содействии и непосредственном участии нашей лопаты. И они воткнут лопату нашего ООО в холм сырой земли и она станет первым памятником вашего драгоценного дитяти... — Фурман откинулся на спинку стула: — Ну, как?

— Блеск! — Уныло сказал Гурко и добавил: — Я тоже тут рекламу слышал в одной деревне. Выступать туда ездил перед читателями, петуха мне нещипаного дали в виде гонорара. Ну, вот реклама лука: по сельской улице плетется лошадь, тащит телегу с луком. Возница, такой пьяненький дед Щукарь, поет:

По деревне ехал с луком,

По телеге хреном стукал:

Тук да тук, да тук да тук...

Покупайте бабы лук!

— Мать твою, — Восхитился Фурман. — Хорошая реклама, а частушку-то сам сочинил?

— Народная.

— Нет, а давай-ка все же споем, — неожиданно предложил старик, и тихо запел:

Двадцать второго июня,

Ровно в четыре часа

Киев бомбили,

Нам объявили,

Что началася война.

Кончилось мирное время,

Нам расставаться пора.

Я уезжаю,

Быть обещаю

Верным тебе до конца.

Дрогнут колеса вагона,

Поезд помчится стрелой.

Ты мне с перрона,

Я — с эшелона

Грустно помашем рукой...

На песню ли, или от нечего делать пришел друг-сосед старика. Принес бутылку.

— Трофим Иваныч Бережков.- Представился он.

Они пели разные старые песни. Склонившись друг к другу, о чем-то говорили. Гурко особо не прислушивался.

Кажется, ругали «реформаторов» и прочих хрущевых, которые сначала Сталина продали, потом и весь социализм. «А он еще и сталинист», — вяло отметил Гурко. И стал наливать себе поменьше.

Сосед ни с того ни с сего стал возмущаться совсем по-иному поводу.

— Вот, Боря, я не еврей, но если в Тель-Авиве есть улица Героев Советского Союза, хочу спросить, где Герой в нынешней России?!

— Где, где — в говне.

У Гурко возникла неизъяснимая нежность к старикам.

Неожиданно, как это бывает у поддавших, без всякой связи Фурман стал вспоминать.:

Гурко слушал и живо представлял, как это все было. Великая Отечественная. Рукопашная...

Фурман, молодой, красивый, комсомолец сталинского розлива. В траншее на её переломе, потому, что траншеи копали извилинами, столкнулся с немцем. У него — винтовка, у того — автомат.

Столкнулись лицом к лицу.

В рукопашной, известно, кто отступит, тот и убит. Фурман не отступил: бросил винтовку под ноги и кинулся на рыжее это существо, вцепился в него, прижал к себе, на бруствере рвануло и больше он ничего не помнил, пока не очнулся...

Егор, друг, командир второго взвода говорил:

— Жалко Борьку, молодец, погиб геройски — в рукопашной....

— Молодец, - соглашался командир роты.

Голоса звучали, как голос Левитана в Совинформбюро. «Как же я мертвый? — думал Фурман.- Ведь так-таки этого не может быть, я ж слышу… Наверное, глаза выбило».

Он пошевелился.

— Смотри-ка, — услышал Егора. - А он — живой, падла!

— Достать из окопа и — в лазарет.- И восхищеннное: — Ну, жидяра!

«Поц ты упавший», — хотел сказать Фурман, но не смог, ни губы не двигались, ни глаза не смотрели.

— Да ты смотри, командир,- закричал почему-то радостно Егор, спрыгнув в окоп. — Да он, сучок, этого фрица загрыз! Ну, Борька, я ж говорил: он, сука, всех этих сволочей голыми руками рвать готов...

— Как загрыз?

— Он ему артерию перегрыз! У него ж морда-то вся в крови, кровь-то запеклась...

— Вот тогда я заплакал и понял,- заключил свой рассказ старик, — жалко мне немца рыжего и себя, потому, что жизнь кончается и когда умираешь, и когда убиваешь себе подобного, пусть и врага.

— А мы в Австрии двести власовцев из тридцатимиллиметровки расстреляли ...-Сказал Бережков.-Там наш комбат погиб, а мы с ним шли от Сталинграда. Привязали их, сволочей, к деревьям в парке и на каждого по снаряду не пожалели...

Гурко не зарыдал от жалости к Фурману, не возмутился действиями молодого Бережкова, не а хрен ли тут сделаешь? Война, так ее и так.

Он молча встал и пошел в магазин. В дверях он услышал, как они пели:

«Выпьем за Ленина, выпьем за Сталина.

Выпьем и снова нальем...»

В круглосуточном магазинном тамбуре, несмотря на протесты охраны, пытаясь выпросить у запоздалых обывателей рублишко, грелись бомжи, выходцы из джунглей демократических свобод. В огромном пространстве торгового зала было постсоветское безлюдье, лишь темные личности бродили, независимо разглядывая ценники и слушая редкое повизгивание кассовых аппаратов.

Гурко купил бутылку и вернулся к ветеранам.

Сидели допоздна. Старики, видимо, надоели друг другу, и им хотелось выговориться «свежему» человеку.

— Смотрю, я, понимаешь, на наших седых ветеранов, — рассказывал Фурман, — тех, что по всяким встречам обретаются и вот что заметил. Все они дошли до Берлина, некоторые, правда, до Эльбы или Кенигсберга, Праги и никто войну не закончил в каком-нибудь германском Мухосранске. У меня друг во время Ясско-Кишиневской операции воевал всего два часа, ванька-взводный, что ты хочешь? Поступил «в распоряжение» после училища, а на другой день — бой, ноги оторвало. Орден Красной Звезды в сорок шестом получил. Пил сильно, сгорел от водки. Или вот женщины. Ну, летчиц не берем. Остальные поголовно были медсестрами и радистками. А куда делись поварихи, прачки те, кто шел за войсками, те, к которым мы бегали за женским утешением?

Тут артист Весник выступал, вспоминал войну, говорит, кормили их хорошо. А я вот помню зимой сорок первого-сорок второго идем голодные, пурга, убитая лошадь лежит. Оттяпали ножами по куску и дальше пошли. Идем, мясо мороженое сосем.

— А я вот войну закончил в Магдебурге, а ведь мог бы в Париже, только в Париж нас не послали. А могли бы. Так я там и не побывал...- С грустью сообщил Бережков..

— Говорят, в процентах к населению героев больше всего было среди евреев, осетин и армян, — интересовался Гурко. — Это правда?

— Героев в процентах не считают, я вам говорю. Да и герои разные были. Я вот после госпиталя, перед отправкой на фронт, в Москве встретил одного старого знакомого. Он мне и говорит: «Фурман, зачем тебе этот героизм. Наши тебе помогут остаться в столице при штабе...» Я ему тогда морду набил, так, по-землячески. А вообще, потом уже узнал, что в Москве можно было звание Героя купить за пятьдесят тысяч рублей. Со всеми документами. А это значит, что и тогда в Кремле крысы водились.

Денег за работу он не взял. Отговорился:

— Для ветеранов обслуживание бесплатное, как в лужковских сортирах.

Фурман покосился на Бережкова:

— Вот видишь, я ж тебе говорил: наш человек, а ты заладил — гусь да гусь...

Фурман проводил его до порога.

— Спасибо тебе, парень. Если будет время, заходи, а то мы два старых керогаза захирели в своих недугах и болезнях времени.

— Да не за что, дед. Разрешите идти? — Качнувшись, козырнул Гурко.

— Идите, только не встревайте в случайные знакомства.

— Есть. — Гурко по-военной привычке повернулся через левое плечо и направился домой.

В метро он впервые почувствовал, понял, осознал, что и его подлая в общем работа кому-то нужна и умиротворенно задремал.

Выйдя из метро Гурко зашел в туалет за «десять рублей в кассу». У двери почему-то не было запора. Он уже опорожнялся, когда сзади кто-то сорвал с головы кожаную бейсболку с фирменной наклейкой БМВ и со словами «Ссать тебе и в кепке хорошо» нахлобучил вместо нее засаленную, наверное, завшивленную кепку.

Гурко тупо довел дело до конца, оправился и пошел выяснять у кассирши, почему в кабинке дверь не запирается.

— Слыште, подруга, что ж у вас двери не запираются?

— Вот еще, двери ему захотелось закрыть. Никто не обязан всяким пидарасам условия создавать. — ответила бесформенная зав сортира.

Про «пидарасов» Гурко к себе не применил, но настроение испортилось.

Домой не хотелось, и Гурко зашел в ночной пивной бар.

Взял пива и срочно отхлебнул. Закурил, как говорил покойный старшина Яцышин, пусть лучше пахнет свежим пивом, чем перегаром.

За соседним круглым мраморным столиком стояли двое. Личности неприметные. Правда, у одного была забинтована голова, он постанывал, то и дело ощупывая ребра и массируя кулаком спину. Гурко не обратил бы на них никакого внимания, если бы не расслышал их разговор.

— Горячей воды опять нет, отключили, а ведь Лужков обещал, что больше этого не будет. — Говорил один. — Чубайс виноват. Серпентария для него нет.

-Я тоже допился: по пьянке Ленин с Троцким прилетели, а ты мне — Чубайс… А ты что это весь избитый, Блоха?

— Говорю же горячую воду отключили.

— И причем тут горячая вода?

— Да мы с женой пацана купали.

— Ну?

— Искупали.

— Так кто тебя избил-то?

— Жена, ведьма. Понимаешь, поехали к ее подруге сына купать, Ну, бутылку взяли. Все же встреча с подругой, они давно не виделись. Ну, встретились, сели, выпили, я побольше, они — поменьше. Жена потащила сына в ванную, а мы с этой подругой остались...

— И подруга...

— Вот именно, подруга оказалась девкой бойкой… Давай, говорит, займемся любовью… Я и взошел. А жена вышла из ванной и увидела. Схватила на кухне скалку и давай мена лупить, дура, не понимает, что я кончить не могу. Пока кончил, она мне всю башку разбила, ребро сломала, вся спина в синяках… Орала на всю улицу: я тебя любила, я тебе сына родила, а ты… Сволочи эти американцы.

— Не понял?

— Да они все: займемся любовью да займемся… Любовью нельзя заниматься. Можно трахаться, можно любить. Вот теперь у меня развод на почве несоответствия западной сексуальной свободы и традиционного русского взгляда на любовь. Больно. Так больно было только, когда в колонии блоху кололи на перчике.

— Не переживай… Все сходятся и расходятся, рано или поздно. Вот, смотри, -Приятель Блохи разинул рот, оттянул губу и показал сломанный зуб. -Тоже из-за этих западников, съездил в Германию, турист, пала.

— Немцы зуб сломали? По пьянке что ли?

— Да нет, я там баллончик купил с газом. Жена заказала, ну, я и купил. А тут иду домой вечером, какой-то алкаш, пьяный в соску, привязался: дай закурить. Говорю: я не курю. Он: что жалко? Да еще гаденышем обозвал. Ну, я не стерпел и просифонил ему по глазам… Этот мужик как взревел: ах ты ж, сука, еще брызгаешься, и на меня, здоровый бугай. Я — бежать. Истину говорят, от дурака и пьяного не убежишь. Вот — зуб мне сломал, хорошо не искалечил. Бракоделы европейские… Что они там думают? Да для русского Васи после рефтификата, денатурата и муравьиного спирта все их спецсредства — тьфу! — Мужик достал из кармана четвертинку и растряс ее по наполовину опорожненным кружкам. -Давай поднимем за здоровье! Вообще-то надо тебе к врачу сходить.

— А ну их. У меня тут желудок расслабило, думал дизентерия. Пошел к врачу, говорю: — Доктор, что со мной? — Отвечает: — У вас простой общегражданский понос. Плюнул, дома попил дубового настоя, и все прошло.

— Все равно надо сходить. Так уж ведется: век живи, век лечись.

Гурко достал записную книжку и стал конспектировать их интереснейший разговор. Заметили.

— Э-э, мужик запротестовал Блоха. — Когда ты подслушивал, я не возражал, а ты тут еще что-то записываешь, это к чему?

— Это по работе, наброски к отчету. — Виновато переминался с ноги на ногу Гурко.

— А ты не мент?

— Зачем мент, — возмутился Гурко и соврал. -Я на автостоянке диспетчером работаю.

— Ладно, если на стоянке… Может, водки выпьешь? — Блоха тукнул по столу своей, ответной четвертинкой.

— Нет, спасибо, не хочу.

— Да, не ломайся.

Выручил безымянный друг Блохи:

— Отстань ты от него, стоит себе и пусть стоит. Тем более, не хочет.

— Что б не подумал, что нам жалко, -пояснил Блоха. -Мы ведь люди, правильно я говорю?

Отстали.

Время было к рассвету. В бар потянулась публика, чтобы поправить перед трудовым днем пошатнувшееся с вечера здоровье.

К Блохе и его другу присоединилась с бутербродами и кружкой пива безнравственная по виду девица. К столику Гурко с четырьмя кружками, — солидный человек — подошел полковник:

— Разрешите, я к вам, а то одному пить как-то не по-советски?

— Пожалуйста.

Полковник был на удивление низкорослым и, если бы не фураган-аэродром с высокой тульей да погоны с шитыми звездами… Он взасос вытянул одну кружку, начал вторую. В зале царила тишина, нарушаемая лишь шуршанием чипсовых пакетиков.

— Ты эта! — Вдруг свирепо расстроил тишину Блоха. — Иди отсюда! Видали, чево она творит?! Хлеб двумя пальцами берет. А за хер, небось, обеими руками хватаешься?!

Посетители разом посмотрели на девицу. И так осудили ее взглядами, что ей стало стыдно, и она, не доев и не допив, ушла. Полковник взялся за третью.

Подошли двое с кружками. Один достал из подмышки положил на край столика батон. Полковник сдвинулся в сторону Гурко и слегка качнул столик. Пиво выплеснулось из кружек, растеклось по столу и замочило батон.

— Ты че, в натуре, опоросел? — возмутился мужик и шлепнул полковника по козырьку фуражки.

— Извините, — офицер поправил фуражку,- случайно.

— Че случайно, че случайно, — Мужик потянул своего приятеля за рукав. — Ты видел, он мне случайно...

— Ты, Сень, спроси с него.

— И спрошу. Ты, гусеница в погонах, гони десять баксов! А то так вкачу, что позвоночник в трусы провалится...

— Слушай, отстань от полковника, — Гурко достал сигареты. — Закури вот.

— Пошел-ка… — Сенин приятель взял четвертую полковничью кружку и отпил. — Это в счет процентов.

— Я понял, что вот он — Сеня, а ты кто?- спросил Гурко и сжал кулак.

Расслышав хруст потенциальной травмы, мужик подумал и превратился в никто. Но Сеня продолжал настаивать. Гурко не стал его бить, просто, ткнул пальцем в глазное яблоко и Сеня вырубился.

— Что, уходим? — спросил полковник.

— Да, все настроение испортили, поганцы.

— А как же Семен? — Некто присел рядом со своим товарищем.

— Минут через десять очнется, он живучий.

— Спасибо тебе, — поблагодарил полковник, когда вышли на улицу. — Не могу, понимаешь, драться, я же в форме. А ты воевал?

— Да. — Угрюмо ответил Гурко. — Гады, противно, над целым полковником может измываться всякая шваль, и ни хрена не сделать. И когда это было видано, чтобы в России!..

— У любой свободы должны быть берега. — Сказал полковник.- Ну что ж, будем прощаться. Мне на службу.

— Вот только у одиночества берегов нет. — Грустно заметил Гурко. — Прощайте, может, увидимся еще...

Они пожали друг другу руки и разошлись, что больше никогда не встретиться.

Гурко шел по пустынной в ожидании рабочего дня по улицам, еще пронизанным желтоватым светом уличных фонарей и нервозностью не выспавшихся прохожих.

Позади послышались быстрые шаги: гуп, гуп, гуп! И удар по голове. Падая он успел разглядеть Сеню из бара с толстенной палкой в руках. Еще и подумал: «Дурак, палкой убить не просто, не тот материал — пружинит».

Его доставили в больницу и оставили в реанимационном отделении.

Лежать было скучно. Гурко пошарил по карманам. Достал сигарету, закурил. На подоконнике бормотало местное радио. Что-то о правах человека нашептывал некто Борщов, поборник, так сказать… Он докурил, плюнул в ладонь, загасил окурок, смял и спрятал в карман.

Наконец пришли врач и медсестра.

— Кто здесь курил? — спросил врач в пространство и, не ожидая ответа, залез пальцами в волосы Гурко. — Черт те что, да у него всего лишь шишка!

— Нашли без сознания, — сообщила медсестра.

— И что? У нас мест нет, а мы будем возле каждой уличной драки стоять и пьяных собирать. Дайте ему понюхать нашатырь и гоните. Накурил тут, понимаешь...

Гурко открыл глаза.

— Вы кто? — Спросила сестра.

— Мы...- Гурко подумал и прошептал. — Мы — эхо войны. Только эхо.

Врач ушел. Медсестра приготовила нашатырь, но Гурко не стал ждать, когда под нос сунут тампон, сел и сообщил:

— Не надо, сестричка, я уже оклемался.

… Снова он лежал на своем диване.

Он ждал телефонного звонка.

И позвонили из конторы:

— Гурко, не надоело ли пьянствовать и бока отлеживать, бизнесмен недостроенный (и это знают?)… Нужно срочно лететь в Афганистан, полгода акклиматизироваться с тем, чтобы в дальнейшем перебраться в Чечню в качестве наемника. Завтра явиться с фотографиями для оформления всех необходимых документов. Через неделю вылет в Душанбе, оттуда в Пандшер, там ждут, потом своим ходом в Хайбер.

— Есть!

Завтра не сегодня. Гурко свесился со своего лежбища, пошарил под диваном и вытащил бутылку водки.

Вот и конец бизнесу. А ты, Перс, говорил: хана государству, старостой на кладбище… Еще повоюем, еще нужны.

Через день Гурко улетел в Душанбе.

ГЛЭМ — Симпатичная блондинка, 24, помешана на модной одежде, трендах и т.п.

ОСОКИНА — Непримечательная работяга, 24, мечтает о карьере.

БАРМЕН (ПИАНИСТ) — Симпатичный молодой человек, 26.

НАЧАЛЬНИК — любитель красивых женщин, 35-40.

БРЮНЕТКА — сексапильная брюнетка, возможно, азиатской внешности, 22.

Когда в кадре Глэм, все краски ярче и сочнее, когда мы видим Осокину, на экране блеклые тона, потом все наоборот.

СЦЕНА 1. (НАТ. ОКОЛО МАГАЗИНА РАНДЕВУ НА ЛЕНИНСКОМ ПРОСПЕКТЕ. ДЕНЬ. ГЛЭМ)

1. Красивые ноги идут по улице в сопровождении музыки. Мы видим, как открывается дверь обувного магазина. Глэм заходит.

2. Снова открывается дверь, музыка стихает, слышим голос и видим ноги, уже в других туфлях. Много пакетов.

3. Видим губы, смеется и улыбается.

С Надеждой мы дружим давно, уже 30 лет, с первого класса. Мы с ней и внешне похожи, и проблема у нас с ней одна и та же: никак не можем найти себе хорошую работу. Все как-то не везет. Но вот судьба нам улыбнулась.
— Однажды мы с Надей сидели в скверике напротив Казанского собора, вспоминали наши прежние неудачные работы и уже не строили никаких перспектив. Скамейки в сквере были пустынны и влажны. Мало было отдыхающих. В ноябре месяце погода не располагает к отдыху на скамейках. И темнеет в Петербурге рано, в четыре часа дня уже ночь.
— Добрый вечер...- вдруг подсел к нам интеллигентный мужчина.
— Какой вечер? Четыре часа дня, — огрызнулась на него Надя, так как он ей почему-то не понравился.
— Добрый день… — поправился незнакомец, но на этот раз совсем не получил ответа.
Я ему хотела ответить на приветствие, но мужчина сидел с Надиной стороны, и было такое впечатление, что говорил он именно с ней, а не со мной.
— А я Вас уже раньше видел… — продолжал он знакомиться с Надеждой, не обращая на меня внимания.- Я видел Вас прошлым летом в этом садике. Я еше тогда хотел с Вами познакомиться. Видите ли, я — владелец магазина модной одежды. Мне очень нужны сотрудницы с привлекательной внешностью. Предлагаю вам работу в моем бутике. Не отказывайтесь сразу...! В любом случае, приглашаю вас с подругой ( мужчина и мне послал лучезарную улыбку) посетить мой магазин одежды. Вот визитка с адресом бутика. Может, сделаете покупки… И работодатель ушел.
— Посетим?
— Посетим!
И на следующий день мы отправились за покупками в бутик. Сразу нашли его. Он был на Невском.
Здание постройки начала прошлого века было усовершенствовано в угоду расположившемуся на первом этаже магазину: витринные окна были так расширены, что фасадной стены здания практически не было вплоть до второго этажа. Кирпичная стена была разрушена и заменена алюминиевыми оконными рамами с чисто вымытыми прозрачными стеклами. Дом, получивший подлый архитектурный удар под дых по первому этажу, держался из последних сил. Второй, третий и четвертый этажи несли свой грузный вес самостоятельно, не опираясь на что-либо. И не на что не надеясь. Ярко освещенное зияющее пространство под ними заманивало покупателей своей чистотой и прозрачностью.
За витриной бутика, как рыбка в громадном аквариуме, плавала одинокая продавщица. И смотрела грустными глазами на жизнь за окном. Жизнь за окном кипела. Пешеходы своим обычным дружным строем проходили мимо магазина, не заходя в него и даже не обращая на него внимания. Лишь мы с Надеждой заворожено остановились возле этого прозрачного чуда, не решаясь в него войти.
— Зайдем?
— Страшно…
— Останемся без работы и без денег.
— Рискнем!
Услышав это слово, прозрачная дверь тихо отворилась, настойчиво и твердо приглашая нас войти внутрь магазина. Отступать было уже поздно
. Мы вошли.
Плавающая продавщица перевела грустный взгляд на нас, от этого глаза ее округлились, и она стала еще больше похожа на рыбу.
Мы остановились у входа и принялись озираться по сторонам, привыкая к обстановке. Кроме нас троих в магазине больше никого не было. Вдоль стен — стеллажи со свернутой квадратиками одеждой, в центре зала — ряды висящих на плечиках нарядов, справа — шубы и манто, накинутые на толстые колобашки с никелированными ножками ( на манекены без головы и без рук). Все это было хитро обнесено перегородочками из зеркал, чтобы доверчиво зашедшие посетители уже никогда не смогли выйти из этого зеркального лабиринта без покупки.
— Здравствуйте, можно войти? — спросила я продавщицу.
Продавщица молча булькнула, и мы начали движение сначала вдоль стеллажей.
— Это какая-то вязаная одежда, не трогай, — сказала я Наде.
Обойдя зал по периметру и немного привыкнув к яркому свету, мы перешли в центр зала и стали прохаживаться вдоль рядов с нарядами.
— Не трогай, это какие-то вечерние платья, — сказала я Наде.
Потом я стала разглядывать ценники с фамилиями модельеров и не заметила, как подруга зашла за какую-то зеркальную стеночку и пропала. Так мы с ней потеряли друг дружку. Кричать в дорогом магазине было неудобно, и я стала разыскивать ее молча, степенно прохаживаясь вдоль стоек и заглядывая за зеркальные перегородочки.
Нашла я Надю в отделе мехов. Не страдая от моего отсутствия, подруга примеряла белую пушистую шубку.
— Ну как? — обернулась она.
— Надя, не трогай, это какая-то шуба, — запоздало сказала я.
— Ну и что! Зато она мне идет. И хорошо сидит.
— Ты же не собираешься ее покупать? Зачем тебе шуба?
— Как зачем? Зима на носу, — Надя сняла шубку и вернула ее безголовому манекену.
— Мы зачем сюда пришли?!
— Честно говоря, не знаю.
— Честно говоря, и я не знаю.
— Может, уйдем?
— Давай сюда визитку!
— Ой! — Надя вернулась к манекену и вытащила у него из кармана шубы визитку.
" Тоже без головы!" — подумала я. Мы подошли к продавщице.
— Нас пригласил Владислав Бориславович.
Девушка округлила глаза и плавно провела нас через зеркальный лабиринт к кабинету Совтотуса В.Б.

— Добрый вечер...- вошли мы туда после приглашения секретарши.
— Добрый вечер! — хозяин магазина был очень рад, усадил нас в кресла и угостил ликером, правда, без закуски.
Через пару минут напряжение, полученное нами в торговом зале, спало. Мы расслабились от ликера и от радушия хозяина. Весело вспоминали нашу вчерашнюю встречу, поговорили о вчерашней погоде. Я вежливо поинтересовалась, как идет торговля эксклюзивной одеждой. — Плохо, — вдруг сказал Владислав Бориславович.
— Как же плохо? У Вас такой шикарный магазин!
— Шикарный. Не знаю, что им еще надо?! Не идет народ. Ни пешеходы ко мне не сворачивают, ни машины возле магазина не останавливаются. Все мимо! Я и ремонт снова сделал, и окна побольше прорубил, чтобы как-то завлечь. Не идут. Я и рекламу везде печатаю. Не идут. Одна надежда — на вас.
— ???
— Приглашаю вас ко мне на работу.
— Продавщицами?
— Нет… Покупательницами.
— У нас денег нет!
— У нас денег нет!
Мы разочарованно переглянулись: такого дешевого трюка от такого интересного мужчины мы не ожидали. Это он таким способом платья продает? Ловит женщин на улице, заманивает к себе в магазин и пытается всучить им товар, слезно ругая свою судьбу? На жалость бьет? Ничего себе! Интересно, много он таким способом наторговал? Наверное, много. Видно, что много. Но в этот раз он не на тех напал! Обломился! Ха-ха! Нет у нас денег. И не когда не будет. И никогда не было. Ленин жил. Ленин жив. Ленин будет жить! Чувствуя свою полную защищенность нищетой, мы решили поиздеваться над попавшим впросак жуликом.
— Ну, если только в кредит…
— Ну, если только в кредит, — Подхватила Надежда.
— И со скидкой пять процентов, не меньше.
— Пятнадцать процентов. Не меньше, — Поправила я.
— Для вас — что угодно. Я вам буду хорошо платить, если вы согласитесь работать.
Мы перестали торговаться, потому что поняли, что чего-то не поняли.
— Продавщицами? Разговор пошел по второму кругу.
— Нет! Покупательницами.
Мы почувствовали, что уже пора уходить, и встали, чтобы распрощаться с хозяином. Хозяин понял наши намерения, тоже встал и бросился к бару с напитками. В общем, после четвертой рюмочки ликера мы поняли, чего от нас хотят.
Профиль магазина — одежда для солидных, деловых и просто богатых женщин. Молодежной и массовой моды нет. Все очень дорогое, в единственном авторском экземпляре. Предполагаемый покупатель — дама бальзаковского возраста, занимающая высокое положение в обществе.
— Но ведь мои потенциальные покупательницы родились и выросли при развитом социализме. Они привыкли к бурной жизни вокруг приобретаемого товара. Пустота и тишина в зале гасят их покупательский инстинкт. Мне необходимо создать иллюзию ажиотажа в торговом зале. Ну, не ажиотажа, а хоть какого-то живого движения..., хоть иллюзию…
— Это мы можем! — хлопнула Надя ладошкой по ручке кресла.
— Все должно быть максимально естественно. График работы — скользящий. Будете заезжать в магазин не каждый день, но часто, долго выбирать покупку, советоваться с настоящими покупательницами и давать им советы, заведете с ними дружбу. Будете обзванивать своих новых подруг и сообщать им по секрету о новых поступлениях, обсуждать уже купленные наряды.
— Это я могу! — с гордостью хлопнула я по ручке своего кресла.
— Чтобы вы не утомлялись в метро, будет осуществляться служебная развозка: белый Мерседес 28-84, у водителя в машине будет ваша рабочая одежда. Дежурить в магазине будете по-очереди. Желаю успехов!

Мы вышли из опасного магазина на свежий воздух.
— Берем! — Закричала Надя, — И зарплата хорошая!
— Остынь! Подумаем хотя бы дня два-три. Сразу соглашаться неприлично.
— Да? Ну, давай послезавтра.

Дома я в спокойной обстановке обдумала деловое предложение. Посоветовалась с мужем. Посоветовалась с соседкой. Ни муж, ни соседка никакого подвоха не нашли.
И на следующий день я согласилась устроиться на эту работу. Как оказалось, Надежда тоже дала свое согласие, только еще раньше, вчера, как только доехала до своего домашнего телефона.

В первый рабочий день я очень волновалась. Заранее, еще с утра, помылась, накрутилась и накрасилась. Вечером позвонил Владислав Бориславович.
— Купите сегодня два платья. — Как куплю? У меня денег нет.
— Водитель Вам привезет и рабочую одежду, и деньги для покупок. Потом ему все отдадите в конце дня, когда вернетесь домой.
Я печально почувствовала себя Золушкой.
Но все сложилось хорошо. Личный водитель быстро доставил меня до места службы, галантно открыл дверцу машины, проводил под зонтом до прозрачной двери магазина и уехал на стоянку.
Позавчерашняя продавщица меня не узнала и очень мило расплылась в улыбке, впрочем, не навязывая мне свое общение.
К работе я приступила с энтузиазмом. Местность мне уже была знакома, лабиринты меня не пугали, я неплохо ориентировалась даже в таком ярком электрическом свете. Все хорошо. И я принялась шуровать по полкам с вязаной одеждой. Доставала аккуратно сложенные конвертиком свитера, разворачивала их, разглядывала со всех сторон, некоторые кофточки мерила тут же перед зеркалами, не заходя в кабинки. Использованные вещи складывала вчетверо и запихивала обратно на полки. Осмелев, я продвигалась все дальше и дальше вдоль стеллажей.
— Ай! — услышала я свой собственный вскрик и схватилась за живот: в нем вдруг что-то заурчало и забурчало в районе аппендицита, а ведь аппендицит у меня уже давно был удален. На мой вскрик подбежала продавщица и округлила глаза. Но ее помощь не понадобилась. Оказалось, что в правом кармане рабочей одежды находился сотовый телефончик.
— Але, — успокоилась я.
— Не зарывайте свой талант на задних полках, работайте на авансцене, ближе к витринам. Я узнала голос Владислава Бориславовича.
— Слушаю! Будет сделано! — и направилась на указанное место.
Продавщица успокоилась за меня и отошла к своему столику, но глаза не сузила.
Ближе к витринам находились меха и вечерние платья. С чего начать? Начала с Надиной беленькой шубки. Надела ее, проверила, что в карманах. В карманах ничего не было. Застегнув застежки, я стала прохаживаться у самых окон, проверяя, не жмет ли мне шубка подмышками. Долго я так ходила, стало жарко. Но не один покупатель так и не появился в магазине.
Я посмотрела на часики — прошло уже два часа, как я здесь обитаю. Надо решаться делать покупку. В стекло витрины я увидела, что подъехала за мной моя машина, водитель вышел и помахал рукой. Пора!
Я сняла душную шубку, отрицательно помотала головой, продавщица повесила ее обратно на место.
— Для начала я куплю у вас пару вечерних платьев — на сегодня и на завтра. А послезавтра, пожалуй, еще заеду. У вас каждый день привоз?
— Вот: последние модели. Отнести Вам в примерочную?
Я посмотрела на машину за окном.
— Нет, так заверните.

— Ну, как бал? Золушка ты моя! — спросил меня дома муж.
— Какой бал? В одиночестве в шубе по магазину бегала. Поговорить было не с кем. Только вспотела.
— Не понравилось?
— Понравилось! В следующий раз подъезжай к магазину — посмотришь на меня.
— Приеду. Постою под окнами.

На следующий день я, как обычно, работала серой мышкой в офисе, на своей основной, но скучной работе, продавала реле и пускатели. Язык, конечно, очень чесался. Но рассказывать о своих вечерних балах сотрудницам я не могла, условия контракта не позволяли. Мои подружки чувствовали, что у меня что-то чешется, и пытались выяснить, в чем дело. Но я молчала, как гранитная скала. От такого напряжения, к концу дня нервы были уже на пределе.
Когда пришла домой, позвонила Надежде — узнать, как прошел ее рабочий день.
— Так здорово! — вопила подруга с другого конца телефонного провода, — Вот это — работа для меня! Я имела такой успех!
— А я никакого успеха не имела, — позавидовала я, — только в шубе вспотела и все.
— Конечно, в шубе! Я там слева в четвертом ряду бальные платья нашла. Штук шесть перемерила, пока одна была, а потом народ стал подтягиваться, я уже других наряжала.
— А кто там был?
— Сначала две пигалицы какие-то, они со мной дружить не стали. Потом приезжали муж с женой.(Или мужчина с женщиной? Я не поняла.) А потом зашли София Львовна с Лорочкой. Они прямо вместе со мной работали: мы втроем два часа всех наряжали. Смотрю: за мной уже машина подъехала. Пора домой! Так они потащили меня в Модный Дом Котовой, а потом в бутик в Петергофе.
— Ой, Надя, какая ты счастливая! У меня так не получается.
— Научишься.
Нет, никогда я не научусь работать, как Надежда.

Мой второй рабочий вечер оказался еще более провальным, чем первый.
Подъехала.
Смотрю еще с улицы: в зале две дамы бальные платья примеряют. Я вошла, поздоровалась с продавщицей, хотела поздороваться с дамами, но они как раз удалились в примерочную для смены нарядов. Я помялась немножко: с чего начать? Ну, думаю: начну с шубки. Я ее уже знаю. А потом перейду к более сложному. Вошла в отдел мехов, ищу свою беленькую шубку, а ее нет. Спросила продавщицу. Оказалось, что вчера ее продали.
— Какая жалость, — опечалилась я, — А нет еще такой же?
— К сожалению, нет. Все вещи в одном экземпляре.
Стою, размышляю: неужели сразу без разминки к бальным платьям приступать? Нет! Потренируюсь пока на свитерах. И уже направилась к полкам, как путь мне перерезали две дамы в пышных юбках.
— Лорочка! Этот цвет юбки Вам не к лицу! — кричала одна дама другой.
— Согласна. Зато между юбкой и лицом — лиловый лиф. А лиловое мне идет.
— Лиловое Вам тоже не идет! — кричала на нее первая дама, — Ах, как Вам идет сиреневое! — наткнулась она вдруг на меня.
Я оглядела в зеркале свой рабочий наряд:
— Да, пожалуй, идет…
— Но для Вас это слишком строгий костюмчик. Я в четвертом ряду, слева, видела прекрасное сиреневое платье, попышнее. Вы худенькая, Вам нужно носить пышное.
И дама, забыв о себе и о Лорочке, поволокла меня в четвертый ряд слева. В общем, так она меня два часа и мучила.
Только через два часа, в самом конце моей службы, в магазин еще кто-то вошел, и дамы переключились на свеженького покупателя.
Я оплатила то, что они мне выбрали (все сиреневое, что было в бутике) и уехала домой с двойственным чувством. С одной стороны, ажиотажное движение в магазине сегодня было, и вроде бы моя задача выполнена. Но с другой стороны, эта задача была выполнена не мною лично. Как-то я не вписываюсь в эту работу. Что-то не так.
Дома я поделилась своими сомнениями с мужем.
— Может, посоветуешь что-нибудь?
— Ладно, спи спокойно. Утро вечера мудренее.

Следующим вечером я позвонила своей сменщице — узнать, как у нее дела, и поделиться мучавшими меня мыслями.
— Что-то у меня работа не идет, — пожаловалась я ей.
— Ничего! Зато у меня идет за двоих! Я сегодня кучу народа собрала.
— А София Львовна с Лорочкой были?
— Нет, их не было. Я и одна прекрасно отработала. Продала четыре вечерних платья и четыре утренних. В следующий раз буду активнее продвигать меха. Владислав Бориславович очень доволен моими результатами.
— А про меня ничего не говорил?
— Про тебя? Нет… А меня очень хвалил.
— Точно ничего не говорил?
— Нет, не говорил. Ну, прощай. Мне еще нужно позвонить Людмиле, Марине и Татьяне.
— Прощай!

Мой третий рабочий вечер был еще более неудачным, чем первые два.
Магазин встретил меня своей обычной тишиной, к которой я привыкла и уже не боялась. Я по-хозяйски, как в своем шкафу, принялась перевешивать туда-сюда вещи. Ушла в работу с головой и не заметила, как в магазине появилась целая стайка молоденьких девчушек, которые, хихикая и давясь от смеха чупа-чупсами, стали примерять почему-то панамы. Конец ноября. Я, помня указания начальства активнее продвигать шубы и меховые шапки, посоветовала им пройти в отдел мехов.
— Девочки, я видела там прекрасные теплые шапочки с ушками. В городе — менингит, грипп! Но девчушки, вместо того, чтобы идти за теплой и дорогой одеждой, побросали панамы и выбежали на улицу вообще без головных уборов. Не понимаю я молодежь!
Потом в магазин вошла очень солидная покупательница, дама моего возраста. Я решила, что мы с ней наверняка найдем общий язык.
— Ах, как Вам идет бордовое! Я как раз видела прелестную бордовую шубку в отделе мехов. К сожалению, мне не подошел размер, пятьдесят четвертый мне велик. Пойдемте, я Вам ее покажу… — доверительно шепнула я ей на ушко.
— Нет, пятьдесят четвертый мне тоже велик,- тучная дама опечалилась и ушла.
Потом приходили еще покупательницы. Но я ничем не смогла их соблазнить. Все быстро уходили, без покупок. Так завершился мой третий и последний день работы Золушкой в шикарном бутике.

Вечером позвонил Владислав Бориславович и очень сильно волновался.
Я с трудом поняла, что на работу выходить больше не надо.

— Ну и хорошо! — успокаивал меня муж. — Хватит на двух работах надрываться!
— Ну и ладно! — успокаивала меня потом Надежда. — У тебя прекрасная основная работа в офисе. Это у меня совсем никакой работы нет.
— Наденька, ты права! Я совсем не расстроена, и я радуюсь, что у тебя все хорошо.
— Да! Мои продажи растут. Сегодня мною продано шесть шуб! А ведь не хотели брать! И посещаемость магазина растет.

Я повесила трубку после разговора с Надей и подумала: «Надо, все-таки посмотреть на ее работу своими глазами. Я же так ни разу и не видела образца хорошей работы. Посмотрю, пойму в чем моя ошибка, может быть, и схвачу жилку. Может быть, зря меня Владислав Бориславович уволил? Может быть, я за три дня просто не успела включиться в работу? Поэтому у меня ничего и не получалось. Поеду как-нибудь вечером к магазину, заходить не буду, а так, постою под окнами, полюбуюсь на Надину работу. Как труженица-Золушка под окнами дворца любовалась на своих сестер-красавиц, танцующих на балу».
Я посоветовалась с мужем, и он согласился:
— Поехали завтра вечером.

На следующий вечер мы и поехали. Погода, правда, была не для прогулок. Моросил мелкий дождь. Мы вышли из троллейбуса и раскрыли зонтики. Но мелкая водяная пыль, не обращая на зонты внимания, лезла в лицо, в глаза, за шиворот. Зато прохожих на Невском было поменьше. Мы не спеша, прогулочным шагом, дошли до витрины моей бывшей работы. И я ее не узнала! ( И витрину, и мою бывшую работу.)
По контрасту с Невской погодой, за стеклом царила летняя жара: шел костюмированный бразильский карнавал! Полуголые дамы в вечерних декольтированных платьях отражались в многочисленных зеркалах и натыкались на теснящихся рядом других дам, в пушистых белых шубках. Дамы в пушистых шубах, в свою очередь, отражались в зеркалах и тоже наталкивались на стоящих у них за спиной дам в строгой деловой одежде с яркой вышивкой. Но основной нотой карнавала были разноцветные пышные юбки, введенные в моду с Надиной легкой руки. Зеленые и оранжевые, они вспыхивали яркими огнями по всему залу. Нади среди огней и толпы видно не было.
Мы с мужем стояли возле витрины раскрыв рты. Уж даже я была потрясена увиденным, а мой муж вообще был здесь в первый раз.
— Ну как? — зачем-то спросила я его.
— И ты здесь работала!? — восхитился он.
— Да нет, когда я здесь работала, тут было все немного по-другому. Но эту пушистую белую шубку я узнала! — обрадовавшись, я показала на нее пальцем, — Только тогда она была здесь в единственном экземпляре. Я тогда еще вспотела ходить в ней перед витриной. Помнишь, я тебе о ней рассказывала?
— Помню. Жалко, что я тебя в ней не видел!
— А где же моя Надя?
Но Нади видно не было.
— Может быть, она сегодня не работает? — предположил муж.
— Может быть, она в кабинку для примерки зашла? — предположила я.
Так мы еще постояли.
— Вы последние? — спросил нас кто-то.
— Куда? — очнулись мы.
— Войти в салон!
— Нет, вход свободный, — мы немного отошли в сторону, чтобы не создавать еще большего ажиотажа возле магазина. Так мы еще постояли. Нади не было видно.
Вот знакомая продавщица пробежала с ворохом пышных юбок в руках. Потом обратно.
Вот Владислав Бориславович пробежал через зал с пачкой каких-то бумаг. Потом обратно, но без бумаг.
А Нади не было видно.
Больше стоять мы не стали, пошли домой, потому что намокли и замерзли.
Из дома я позвонила Наде. Ее не было. Тогда я позвонила не ее рабочий мобильник.
— Але! — отозвалась Надежда, кряхтя и тяжело дыша.
— Ты где?
— Работаю!
— Мы с мужем только что были возле магазина, а тебя не видели.
— Работаю!
— Поздравляю тебя, Надя! Ты так здорово организовала ажиотажное движение в зале! Жалко, что мы тебя так и не увидели.
— Работаю!
Не добившись от подруги каких-то других слов, я повесила трубку.
Счастливая Надежда! Наконец она нашла себя, нашла свой талант! Страшно подумать, что если бы не этот счастливый случай, если бы не эта новая работа, то Надя до конца своей жизни так и разносила бы газеты по ящикам. И никто бы не узнал, как она хороша собой и общительна. Счастливая Золушка!
Почти месяц она ездила каждый вечер на бал. Но всему приходит конец. Пришел конец и нашей сказке.

Однажды вечером Наде позвонил Владислав Бориславович и очень сильно волновался.
— Надежда! Я преклоняюсь перед Вашим талантом. За один месяц Вы добились того, чего я не мог добиться за год. Вы преобразили мой элитный бутик в гастроном времен социализма! Вчера в кассу стояла очередь из пяти человек!
— Да! В зале — не протолкнуться! — самодовольно заметила Надя. — Вчера в этой очереди мне наступили на ногу! Многие требуют, чтобы магазин закупал эксклюзивные товары более крупными партиями! И я согласна с моими подругами.
— Надежда, я Вам очень благодарен за все, что Вы сделали для нашего магазина…
С большим трудом Надя поняла, что на работу выходить больше не надо.

Теперь и у меня и у Нади вечера свободны. Подруга часто приходит ко мне в гости, мы завариваем чай, раскладываем по тарелочкам сухари с изюмом, долго беседуем о жизни. Во второй раз делать карьеру в модельном бизнесе мы не будем, это точно. У меня нет таланта. А у Нади талант слишком большой, не умещающийся в рамках одного магазина.

Недавно у нас на Большой Пушкарской открылся новый магазинчик — бутик для богатых кошек. Такие же широкие окна, такое же белое сияющее пространство внутри. И одинокая грустная кошка, сидящая на подоконнике в напрасном ожидании посетителей. Когда я прохожу мимо этого магазинчика, то почему-то всегда вспоминаю нашу красивую, но ушедшую работу в бутике на Невском.

Интересно, как в кошачьем магазине собираются поднимать объем продаж?

ПРОЛОГ

ТАМБУР ВАГОНА

Всю половину тамбура занимали ящики с персиками. Рядом, в ожидании остановки томился их хозяин, толстый мужчина в байковом халате и тюбетейке. Поезд приближался к станции.

ПРОВОДНИЦА.

Подъезжаем.

ТОЛСТЫЙ

Спасибо уважаемая!

Да хранит тебя Аллах!

Толстый взял в руки сразу три ящика, вытянул в напряжении трубочкой губы и замер в ожидании остановки.

Буфера вагонов лязгнули, вагон последний раз качнулся и замер.

Проводница открыла дверь, протерла ручки и, опустив лестницу, сошла на перрон.

ИНТЕРЬЕР. ПОДВАЛЬНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ. БЫВШАЯ ЛАБОРАТОРИЯ.

Тяжелая металлическая дверь, нехотя скрипнув, сдвинулась с места и распахнулась. В проеме двери показались два силуэта. Худой и Толстый. Худой привычным движением нащупал выключатель, и в помещении вспыхнул яркий свет. Комната представляла собой правильный квадрат. Стены и пол были покрыты белым кафелем. Окон в помещении не имелось. Вдоль одной стены на полках стояли клетки для грызунов. Рядом стоял огромный шкаф-сейф. У противоположной стены находились медицинская кушетка, столик и железная ванна. Над кушеткой висел пожарный щит: топор, ведро и инструкция. Вот собственно и весь интерьер.

ХУДОЙ.

Ну вот, как и обещал. Ни одна живая душа сюда не заглядывает. Хоть песни пой, хоть пляши. Полный вакуум.

ТОЛСТЫЙ.

Вакуум?

ХУДОЙ.

Ну. Тишина и покой значит..

Толстый прикрыл дверь, внимательно осмотрел ее и, осторожно потрогав пальцем множественные металлические засечки и вмятины на внутренней ее стороне, спросил:

ТОЛСТЫЙ.

А что здесь раньше было?

ХУДОЙ.

Виварий.

ТОЛСТЫЙ.

Виварий?

ХУДОЙ.

Что то вроде медицинской лаборатории. Ну, так что? Нравится?

ТОЛСТЫЙ.

Нравится.

Толстый человек отвернулся, достал из под полы деньги и, основательно послюнявив большой и указательный пальцы, два раза пересчитал тонкую пачку из 10 однорублевых купюр и протянул их Худому. Ловким движением Худой спрятал деньги в карман и отдал ключ.

ХУДОЙ.

Ну, значит с новосельицем!

ЗТМ.

ИНТЕРЬЕР. ТО ЖЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

Следующий день. Слышится поворот ключа. Тяжелая дверь открылась, и вскоре загорелся свет. Обстановка в комнате несколько изменилась. Клетки сдвинуты в угол, на их месте теперь стояли деревянные ящики с персиками. Затаскивая пустые деревянные ящики, в комнату вошел Толстый и, бросив ящики у стены, поспешно закрыл дверь на ключ. Толстый повесил веревку с ключом на шею и потом еще долго прислушивался и всматривался в замочную скважину. Наконец успокоившись, он приступил к любимой процедуре. Усевшись поудобней на ковер, он вынул деньги из внутреннего кармана халата и начал медленно и методично складывать деньги по стопкам, явно наслаждаясь процессом.

Удовлетворительно крякнув, Толстый снял с себя самодельный пояс-кошелек, сложил туда деньги и снова надел. Мурлыкая какую-то восточную мелодию, он наспех умылся. Вода из крана пошла не сразу, но после двух ударов ногой по трубе мощная струя ударила в ванну. Затем он быстро перекусил кефиром, лепешкой и сыром. Вторую бутылку кефира, заменяющую ему завтрак, он поставил на шкаф. Еще раз проверив надежность закрытой двери и выключив свет, Толстый лег на медицинскую кушетку. ЗТМ.

НОЧЬ

Посреди ночи Толстый был разбужен странным шорохом, он вскочил, включил свет и увидел, что бутылка кефира была открыта и ее содержимое исчезло на треть. Толстый схватился за пояс и, убедившись в его сохранности, вытер со лба холодную испарину. Затем он медленно поднялся, снял с щита топор и подойдя к шкафу осмотрел бутылку. Поднял двумя пальцами зеленую крышку из фольги и, ничего не понимая, положил ее на место. Затем он безрезультатно подергал ручку шкафа, заглянул под кушетку, проверил входную дверь и только после всего этого лег на кушетку, не переставая сжимать в руках топор.

Толстый лежал с открытыми глазами и караулил вора. Вдруг опять послышался шорох.

ТОЛСТЫЙ.

Кто здесь?

Шорох на мгновенье прекратился, но вскоре продолжился вновь.

Толстый медленно протянул руку к выключателю и включил свет. На шкафу, верхом на бутылке сидела крыса и облизывала свой хвост, который только что вынула из узкого горлышка кефирной бутылки.

ТОЛСТЫЙ.

Ёх, шайтан!

Толстый вскочил и неуклюже ударил топором, Удар пришелся по бутылке. Крыса же проворно скрылась за железным шкафом. Толстый попытался сдвинуть шкаф но, поняв бессмысленность затеи, улегся спать.

ВЕЧЕР СЛЕДУЮЩЕГО ДНЯ. ТО ЖЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

Рядом со шкафом стояли две большие мышеловки. В углу, на ковре, спиной к шкафу сидел Толстый и пересчитывал очередную выручку. Вскоре он закончил подсчет, умылся и сел ужинать. Лепешка, кусок сыра, бутылка кефира — стандартный набор. Вдруг, не донеся очередной кусок до рта, он замер. Из-под шкафа вылезла крыса. Она уселась напротив и видимо, учуяв сыр, стала жадно принюхиваться. Толстый перевел взгляд на ловушки, заправленные кусочками лепешки. Крыса, игнорируя лепешки в мышеловке, пододвинулась к Толстяку. Ее интересовал сыр! Поняв это, Толстый подкинул кусочек сыра крысе так, чтобы она еще сократила расстояние между ними, а левой рукой он осторожно приподнял пустой ящик из под персиков. Крыса подбежала к сыру, схватила кусок, и тут Толстый обрушил на нее ящик. Удар оказался неточным, и крыса с кусочком сыра в зубах ускользнула под шкаф.

Толстый, ругаясь на родном языке, на корячках собирал разбитый вдребезги ящик. Вдруг, из под шкафа, опять послышался шорох. Толстый замер и обернулся. На полу сидела крыса и держала в зубах десятирублевую купюру. Пискнув, она бросила купюру на пол и исчезла под шкафом. Толстый не мог поверить своим глазам. На полу лежал красный червонец! Его дневная выручка! Не вставая с пола, он на коленках подполз к купюре, поднял ее трясущимися руками, посмотрел на свет и начал целовать. Вдруг он замер, посмотрел многозначительно на то место, куда скрылась крыса и, хитро улыбнувшись, произнес:

ТОЛСТЫЙ

Ай, шайтан ...

ЗТМ.

ДЕНЬ. ИНТЕРЬЕР. ТО ЖЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

На следующий день Толстый вернулся с рынка пораньше. Поставив нераспроданные ящики с персиками в угол, он сразу уселся напротив шкафа. Достал нож, порезал маленькими кубиками купленные три вида сыра и стал ждать. Через некоторое время появилась крыса. Она села на прежнее место и повела носом.

ТОЛСТЫЙ (по-узбекски)

Ай, хороший. Пришел. Молодец. Хочешь сыра. Ай, какой вкусный! Сам бы съел. Тебе отдаю! Недорого. Кушай. Только деньгу давай. Хорошо?

Толстый бросил кубик сыра перед крысой. Та осторожно подошла, понюхала и стала есть. Съев, крыса уставилась на Толстяка, явно ожидая добавки.

ТОЛСТЫЙ (по-узбекски)

Эй, эй! Деньгу давай. Поел, попил, совесть имей!

И тут же, переходя на более мирную интонацию, уже по-русски:

ТОЛСТЫЙ

Ой, прости дорогой! Ты же не понимаешь по-узбекски. Покушал? Вкусно? Давай денежку, а я еще дам. Еще вкуснее будет!

И он, причмокивая, поднес ко рту кусочек сыра. Крыса, словно поняв произнесенную речь, исчезла под железным шкафом. Толстый, вытянув шею и губы, замер в ожидании… Под шкафом, послышался характерный бумажный шорох, и вскоре показалась крыса с червонцем в зубах. Она положила купюру перед собой и уставилась на Толстого.

ТОЛСТЫЙ

Вах!

Упав на четвереньки, он бросился к купюре. Крыса исчезла под шкафом. ЗТМ

ДЕНЬ. ИНТЕРЬЕР. ТО ЖЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

На коврике сидел Толстый и увлеченно складывал стопки червонцев. Одет он был в дорогой халат и шелковые шаровары, венчала наряд праздничная тюбетейка. Рядом с Толстяком лежал сильно распухший денежный пояс и деревянная жердочка с аккуратно порезанными кубиками сыра. Сложив деньги в поясной мешок, Толстяк достал золотые часы на цепочке, посмотрел время, цокнул языком, встал и начал переодеваться. Скинув новый халат, шаровары и тюбетейку, он облачился в свою старую, изрядно поношенную одежду.

Спрятав дорогие вещи под одеялом на кушетке, и прикрыв столик с фруктами и сладостями, он стал важно прохаживаться по комнате в ожидании чего-то. Проходя мимо ящиков с персиками, Толстяк остановился, достал один фрукт, уже изрядно подпорченный временем, понюхал его, сморщился и брезгливо бросил обратно в ящик.

В дверь негромко постучали. Толстый на цыпочках подлетел к двери и прильнул к скважине. С трудом сняв через голову ключ, Толстяк открыл дверь. В комнату вошел Худой Арендатор.

ХУДОЙ

Шолом!

ТОЛСТЫЙ

Салам Алейкум, дорогой!

Толстый поспешно закрыл дверь на ключ, отвернулся и, отсчитав три червонца, протянул их Худому.

ТОЛСТЫЙ

Уважаемый, я хотел бы заплатить за три месяца вперед!

ХУДОЙ

Ого! Никак дела хорошо пошли?

Толстый подбежал к ящикам, вынул несколько испорченных персиков и показал их Худому.

ТОЛСТЫЙ

Что ты! Какие дела? Совсем плохие дела! Товар гиниет! Домой не могу пустым возвращаться. Поминаешь? Еще три месяца прошу!

ХУДОЙ

Да живи здесь хоть сто лет! Если вперед заплатишь! Ха-ха.

Довольный своей шуткой, Худой раскланялся. Закрыв за арендатором дверь, Толстый с трудом натянул веревку с ключом на шею, удовлетворенно потер руки и хитро ухмыльнулся.

Вдруг принюхавшись к рукам, он поморщился, посмотрел на ящики с гниющими персиками, плюнул на них и подошел к ванне. Открыв кран, он намеревался помыть руки, но кран, как и прежде, изверг только звук.

ТОЛСТЫЙ (по-узбекски)

Шайтан! Воду давай!

Толстый пнул по трубе. В трубе что-то забулькало, кран стал подергиваться, но вода не шла. Толстый еще больше раскрутил вентиль, трижды пнул по трубе и, наклонившись, попытался заглянуть в трубу. В этот момент ключ на веревке выскользнул из-за пазухи и зацепился за кран. Толстый неуклюже отклонился, веревка лопнула и ключ, стукнувшись об стенку ванны, плюхнулся прямо в слив. И в этот момент из крана хлынула вода! Толстый истерично заорал и попытался закрыть струю ладонями, струя ударила ему прямо в лицо, Толстый бросился закрывать вентиль, но вскоре, поняв, что крутит не в ту сторону, нырнул руками в ванну выуживать ключ из водостока.

ЗТМ.

ВЕЧЕР. ИНТЕРЬЕР. ТО ЖЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

Толстяк, мокрый с головы до ног, сидел в большой луже воды и горько плакал. Единственный ключ от двери бесследно исчез в трубах канализации. Железную дверь сломать было не возможно, а еды оставалось не больше, чем на два дня. Худой арендатор, у которого имелся второй ключ, вернется теперь только через три месяца… Впереди светила пугающая перспектива. Толстый подполз на коленах к столику, стянул тряпку и в слезах начал уплетать еду.

Из под шкафа показалась крыса. Поведя носом, крыса замерла в ожидании сыра. Толстый, заметив крысу, тоже замер. Держа сыр в руке, он переводил взгляд то на крысу, то на сыр, не в силах принять решение. Слезы брызнули у него из глаз и Толстый, рыдая, засунул кусок сыра себе в рот. Крыса исчезла под шкафом.

ЗТМ.

ДЕНЬ. ИНТЕРЬЕР. ТО ЖЕ ПОМЕЩЕНИЕ.

Прошло несколько дней. Измученный голодом Толстяк сидел на полу перед ящиками, с вконец испорченными персиками и, выбирая из гниющей мякоти косточки, раскалывал их тупым концом топора. Он поедал ядра персика. Напротив сидела крыса и наблюдала за Толстым. Закончив последнюю трапезу, Толстяк поднялся с корточек, подошел к двери и, замахнувшись топором, ударил по двери три раза. После, прильнув к замочной скважине, он прокричал ослабленным голосом:

ТОЛСТЫЙ

Люди! Помогите!

За спиной Толстяка послышался шорох. Он медленно обернулся. На полу, у шкафа сидела крыса и держала в лапах кусок сыра! Толстый, бросив топор, кинулся к крысе. Но она, проворно перехватив сыр зубами, исчезла вместе с ним под шкафом. Разъяренный Толстый, навалился всем телом на шкаф и вскоре сдвинул его. За шкафом, в точности как дверь, вся в зарубках и отметинах от сильных ударов, оказалась металлическая стена. Ближе к полу, в стену, уходил небольшой крысиный ход. Толстый взял топор, замахнулся и ударил по стене. Металлический звон наполнил комнату.

ЗТМ.

ВЕЧЕР. ИНТЕРЬЕР. ТОТ ЖЕ ДЕНЬ

Обессиленный Толстый спал прямо на полу около крысиной норы. Вдруг, разбуженный крысиным писком, он открыл глаза и увидел пред собой крысу. Перед крысой лежал кусок сыра. Толстый медленно потянулся за сыром, крыса, осторожно взяв сыр зубами, отступила на два шага и снова положила сыр перед собой. Глаза Толстого наполнились слезами, губы задрожали. Он все понял! Толстяк опустил руку к поясу, развязал денежный кушак, не глядя, вынул купюру и медленно протянул ее крысе. Крыса ловко схватила четвертной и скрылась в норе. Толстый схватил кусок сыра, запихнул его трясущимися руками в рот и, откинувшись на спину, судорожно жуя и глотая, зарыдал навзрыд.

ЭПИЛОГ

ТАМБУР ВАГОНА

Всю половину тамбура занимали ящики с виноградом. Рядом в ожидании остановки томился их хозяин. Поезд останавливался.

ПРОВОДНИЦА.

Приехали. Выгружай свои ящики.

ДЛИННЫЙ (с кавказским акцентом)

Не волнуйся, уважаемая. Все быстро-быстро выгрузим. Спасибо тебе большой.

Проводница открыла дверь вагона, протерла ручки и, опустив лестницу, сошла. На перроне, впереди всех встречающих, стоял Худой Арендатор и держал табличку: «АРЕНДА СКЛАДА С ЖИЛЬЕМ. ДЕШЕВО!»

© Игорь Морозов 2010г.

«Соседи»

Сцена 1

Время 03.17 AM. Общий план 1-ого подъезда пятиэтажного жилого дома. На каждом этаже по 4 окна. Нигде нет света. Камера приближается к крайнему левому окну на втором этаже.

Переход

Пьяный муж с помадой на щеке открывает дверь и с грохотом падает в прихожей своей квартиры.

(В спальне) Спящая жена открывает глаза и включает свет.

На общем плане в крайнем окне второго этажа загорается свет.

(В прихожей) Разъяренная жена с криками и воплями о потерянной молодости затаскивает мужа в кухню.

ЖЕНА — Явился? Да ты знаешь, который час?

МУЖ — … (скудное мычание)

ЖЕНА — Да ты глянь на себя? Свинья! Нализался, да еще по бабам прошелся!

МУЖ — ...(оживленное мычание)

ЖЕНА — Я тут для тебя, скотина, стараюсь, от плиты не отхожу! (громкий голос переходит в крик) А ты шляешься неизвестно где, копейки в дом не приносишь, не просыхаешь неделями!.. Ублюдок! (Бьет тарелку).

Переход

Сцена 2

Одинокий мужик лет сорока просыпается с головной болью от криков соседей:

-(женский крик из-за стены) Да я отдала тебе лучшие годы своей жизни! (звук бьющейся посуды, ругань продолжается фоном)

Мужик медленно поднимается с кровати, включает бра.

На общем плане загорается свет во втором слева окне первого этажа.

(Спальня мужика) Мужик достает из прикроватной обшарпанной тумбочки молоток и идет к батарее:

МУЖИК— (сквозь зубы) Сколько ж можно? Сволочи! (Громко) Вы там заткнетесь или нет? (Стучит по трубам, но ошибается стояком).

Переход

Сцена 3

На общем плане загорается свет в соседнем справа окне.

Освещенная комната бедных интеллигентов. Из мебели — диван и кресло (на них лежат молодые супруги и их восьмилетний сын (Ромочка)), пианино.

Жена (Аннушка) поворачивается от настольной лампы к мужу (Николай):

АННУШКА — Николай, что нам делать? Я не могу заснуть! Завтра важная репетиция и у Ромочки (смотрит на сына) контрольная (с дрожью в голосе).

НИКОЛАЙ — Я знаю, Аннушка. Но что, что я, воспитанный и цивилизованный человек (надевает очки), могу сделать? Не стучать же мне, как этот неандерталец, по трубам!

АННУШКА — Сыночка, ты спишь?

РОМА(потирая глаза) — Нет, мама, (со вздохом) уже не сплю.

АННУШКА — Вот видишь, Коленька, что они натворили!

НИКОЛАЙ — Ничего, родная, сейчас мы на них подействуем по-своему.

Переход

Рома с заспанным лицом вымучивает гаммы на фортепиано. Родители удовлетворенно следят за его игрой.

Переход

Сцена 4

Темная комната. На стенах плакаты, повсюду разбросанные вещи, барабанная установка в углу. Парень лет 20 ворочается в кровати, накрывает подушкой голову, чтобы не слышать криков, звука бьющейся посуды, ударов молотка, гамм. Со стонами он отбрасывает от себя подушку, одеяло, включает свет. Сшибает рукой с тумбочки пепельницу и несколько дисков.

Окно его комнаты снаружи. Загорается свет. На фоне звук падающих дисков.

Переход в спальню барабанщика.

Парень идет к барабанной установке, с яростью отбрасывая ногами одежду на пути:

БАРАБАНЩИК -(Сонно, но громко) Больше всего на свете я ненавижу этих тупых соседей и их гребаные гаммы!

Садится за барабаны, запрокидывает голову и начинает неистово стучать палочками.

Сцена 5

На фоне ритмически оформленных криков, звуков бьющейся посуды, ударов молотка, гамм и барабанных партий появляется плач ребенка и загорается еще одно окно.

Переход

Комната молодой семейной пары с годовалым ребенком. Из мебели — кровать и люлька. Везде картонные коробки с вещами. Плач ребенка выделяется в общем шуме.

АНДРЕЙ — (будит жену) Маш… Маш! Скажи Антону, чтобы он замолчал. МАШ!!

МАША — (не просыпаясь) Андрей, давай не сейчас, давай утром...

АНДРЕЙ — (повышая голос) Твой ребенок плачет! Вставай!

МАША — (сбрасывает одеяло, подходит к ребенку) Да кто угодно заплачет от такого шума! (Качает Антона на руках) Ну и соседи!..

АНДРЕЙ — А чего ты хотела? Мы же с тобой квартиру выбирали, а не соседей! Пойду с ними поговорю. (Встает, спешно натягивает штаны).

МАША -(Кладет орущего ребенка обратно в люльку) Подожди, подожди. Я с тобой.

Переход

Маша и Андрей подходят к квартире напротив и неистово стучат в дверь.

Переход

План двух центральных окон третьего этажа. В правом окне — свет. В левом — загорается.

Переход

Сцена 6

Лестничная площадка. К Маше и Андрею выходят муж с женой лет 35 с помятыми лицами.

МУЖ -(сонно, недоброжелательно) Какие-то проблемы?

МАША — (Громко, но неуверенно) Что? Да вы совсем что ли охренели? (Уже осмелев) Хватит шуметь! (Прячется за мужа) Скажи им, Андрей!

ЖЕНА — (войдя в курс дела) Это мы шумим? Это вы шумите! Это у вас ребенок не затыкается не на минуту! Так вам этого мало! Вы решили нас окончательно добить, да?

МУЖ — (сонно и холодно) Так, я не понял, вы проблем шоль хотите?

МАША — Это мы хотим? Это вы хотите! Андрей, покажи им!

МУЖ — Да что ты мне сделаешь, щенок? (Толкает Андрея, тот отходит на несколько шагов, но сразу наносит ответный удар по лицу)

ЖЕНА — А(затянуто, удивленно), что он творит? (показывает на Андрея)

МАША — Он творит? Да это он (показывая на противника Андрея) творит!

Переход

Камера останавливается у второго справа окна на третьем этаже. Видно, как плачет ребенок (Антон). Камера двигается вверх по стояку к темному окну на пятом этаже.

Переход

Одинокий пожилой мужчина крепко спит. Видно только добродушное лицо.

Переход

Сцена 7

План охватывает три верхних этажа. В центре третьего этажа уже горит два окна. Загорается второе слева окно на 4ом этаже. Камера приближается к нему на фоне ритмически оформленных криков, звуков бьющейся посуды, ударов молотка, гамм, барабанных партий, плача ребенка и периодически повторяющихся «Это мы? Это вы!»

Из этого окна высовывается студент и закуривает. Камера движется вверх вместе с дымом. Загорается окно над парнем. Через мгновение в этом окне с грохотом появляется немолодая женщина в халате и бигуди.

ДОМОХОЗЯЙКА — Эй, ты! Опять за свое, оболтус? То пьянки, то музыка среди ночи… Теперь никотином решил меня задушить?

Парень не реагирует и продолжает курить.

ДОМОХОЗЯЙКА — (Громко, назидательно) Да вы посмотрите на него! Я с тобой разговариваю!

СТУДЕНТ — (Спокойно, несколько надменно) Тетя Тамара, а не пошли бы вы… спать. Поздно уже.

ДОМОХОЗЯЙКА — Хам! (Уходит, закрывает окно)

Студент закуривает вторую сигарету. Но через секунду на него обрушивается ведро воды.

ДОМОХОЗЯЙКА — (с ведром в руках) Что, получил?.. Оболтус! А то, не дай Бог, еще весь дом спалишь своими сигаретами! Пожара нам не хватало!

СТУДЕНТ — (Тихо, басом, без эмоций) Пожара...(громко) Сейчас я тебе устрою пожар, тетя Тамара. (Уходит)

ДОМОХОЗЯЙКА — (Истошно) Ой, батюшки, что ж твориться-то такое? (тянет последний слог) Караул, граждане! Пожар-пожар! Спасите, люди добрые, горим!!!

Сцена 8

Камера движется к окну справа от студента. Там включается свет. Из окна высовывается 30-летний муж и жена, лет на 20 старше его.

МОЛОДОЙ МУЖ — Тетя Тамара, что стряслось?

ДОМОХОЗЯЙКА — (уже невменяемая, на автомате) Пожар-пожар! Горим! Караул! Спасите!

СТАРАЯ ЖЕНА — Сладкий, что она там так кричит?

МОЛОДОЙ МУЖ — Никак не могу разобрать. Вроде пожар...

СТАРАЯ ЖЕНА — Ах, как пожар? Котик, надо же бежать, спасаться! Нет, надо Тамарочке помочь. Ах, нет, у меня же папа крепко спит. Его надо срочно будить. Скорее на пятый этаж!

Переход

Котик с женой на фоне прежних звуков и криков домохозяйки о помощи поднимаются по лестнице и подходят к двери советских времен. Открывают ее ключом, заходят и включают свет.

Переход

Темное окно на пятом этаже справа от домохозяйки загорается.

Переход

СТАРАЯ ЖЕНА (с порога, проходя в комнату) — Папа! Просыпайся! Горим! Пожар! Нужно бежать!

Комната. Одинокий пожилой мужчина крепко спит. Старая жена начинает его тормошить.

ПАПА — (крайне добродушно) Что, что случилось?

СТАРАЯ ЖЕНА — (Взволнованно) Пожар, папа! Горим! Быстрее вставай.

Помогает старику одеться и вместе с Котиком выводит его на лестничную клетку.

МОЛОДОЙ МУЖ — Папа, Вы идите на улицу, мы сейчас придем.

САРАЯ ЖЕНА — Да, папа, мы сейчас поможем Тамарочке и придем.

Переход

Сцена 9

Старик спокойно садится на лавочку напротив дома. На фоне музыкального хаоса (ритмически оформленных криков, звуков бьющейся посуды, ударов молотка, гамм, барабанных партий, плача ребенка, периодически повторяющихся «Это мы? Это вы!» и воплей домохозяйки) — крупный план лица старика. Он улыбается. Какофония стихает. Нарастает «Утро» Э. Грига из драмы «Пер Гюнт».

Переход

Общий план дома и силуэта сидящего старика. За счет освещенных окон дом улыбается [ =) ]. За домом быстро всходит солнце.

Конец

Суть конкурса в том, чтобы продолжить начатый мной рассказ-коротышку. Я начал писать и не дописал, потому что нужно было уходить… пока меня не было пользователь из френдленты дописал окончание так, как он это видел. Я вернувшись удивился и дописал свой вариант. Теперь я предлагаю каждому из вас написать свое продолжение. Возможно вы продолжите, а кто-то подхватит. Получится интерактивная книга, сюжет которой меняется в зависимости о изменений внесенных в него очередным автором. Можно придумать законченное предложение, а можно внести интригу, чтобы можно было продолжать писать дальше.

Вот начало:


Ветер гонял по городу обрывки чувств и воспоминаний. Небо было хмурым и не имело своего цвета — оно отразило серость города. Город чего то ждал плавясь в пыльной жаре. Немногочисленные прохожие держались стен домов — там, где тень. Хотя какая может быть тень, если солнца не видно уже третий день в этой серости. Видимо сказывалась привычка. Ни кто не обращал внимания на стенания торговцев на рыночной площади. Их голоса захлебывались в воздухе и, смешиваясь с общим шумом, превращались в заунывное пение скрипящее на зубах налетом песка. В центре площади, как раз между фонтаном присыпанным песком и рядами торговцев специями сидел старик с непокрытой головой. Обычный такой старик, ни чем не примечательный. Намного интереснее был его товар. Вокруг него висели сосуды различной формы и цвета с запаянными горловинами. Подойдя поближе можно было увидеть, что внутри они пустые. Странный способ заработать себе на жизнь продавая пустые баночки и бутылочки цветного стекла. Не так ли?

продолжение (оба варианта) тут:

Персонажи:

1)Антон Алискеров

2)Дима

3)Татьяна

Сцена 1. Москва. Двор рядом с новым панельным домом.

[вся сцена снимается в ч/б цвете с акцентами либо на черный либо на белый в зависимости от того, какие персонажи в кадре]

[тёмные тона]

К подъезду слева подъезжает иномарка. Паркуется, перегораживая вход в подвал. Из машины выходит полноватый мужчина в штанах, пиджаке и водолазке. [камера стоит так, чтобы лица мужчины видно не было, в кадре только сначала передняя, потом задняя дверь машины] Мужчина открывает заднюю дверь, выходит парень ~10 лет. [Антон]

Мужчина: Вот тут, Антоша, мы и будем теперь жить. Вещи привезут вечером.

[Антон кривится, опускает голову, идет в подъезд]

[светлые тона]

Мимо подъезда идут женщина и парень [Дима] Несут по 2 дутых пакета. Одеты недорого. В кадр не попадает лицо женщины: только в полный рост Дима и пакеты.

Финальный кадры сцены: Всё полностью серое, Антон и Дима встречаются взглядами.

Крупно лицо Антона в тёмных тонах.

Крупно лицо Димы в Светлых тонах.

Сцена 2. Школа.Урок физики (10й класс)

[вся сцена в серых цветах, вокруг учительницы коричневый ореол, у учеников в цвете показаны мелкие детали: помада главной красавицы класса(розовый), портфель(зеленый) и очки(металл) главного ботаника]

на фоне монотонный голос учительницы: «… называют сумму кинетической и потенциальной энергий тела. Познакомимся с этими видами энергии. Обратимся к рисункам. На рисунке 5.17 вы видите катящийся шар и разлетающиеся от его удара...»Антон смотрит на красивую однокласницу [Татьяну], та это замечает. Антон ей подмигивает. Антон видит, что Дима тоже заглядывается на Татьяну, берет с парты большой ластик [штука такая величиной с кулак] бросает в Диму. У Димы кровь из носа.

Класс смеется. Общий шум, слышны голоса:

«хаха»

«так его ботаника»

«как ты его»

Сцена заканчивается крупными планами лиц:

Антона (ухмыляется) [в темных тонах]

Димы (руки у лица, из носа течет кровь)[в светлых тонах]

Татьяны (широко раскрытые глаза) [первый кадр в полноценном цвете]и голосом учительницы:«Дима… в медпункт со мной, Алискеров! завтра в школу с родителями!»

Сцена 3. Двор из первой сцены.Идет игра в футболл. Антон лезет через проволочный забор за мячем, падает, ломает ногу.Крупный план: Антон кричит.Камера отдаляется: двор, человек 10 игроков кружком стоят вокруг Антона.Сцена 4. Дома у Антона.[тона серые, много цветных деталей.]На кровати лежит Антон. На тумбочке рядом учебник физики за 10й класс, стакан воды, графин и телефон.Звонит телефон:-Здравствуйте, а Антона можно?-Да, кто это?-Это Дима.Антон долго молчит, рука с телефоном опускается, видно, что он очень удивлен.[цвета становятся реальными]

Сцена 5.

титр: спустя 5 лет.

Антон выходит из дома, видит, как Дима толкает старый москвич. Молча помогает ему.

Антон: слушай, а помнишь, я валялся в с переломом, а ты позвонил узнать как дела?

Дима: да, помню.Антон: спасибо тебе. Тыж тогда был единственным, кто позвонил.

Дима: да я думал, может нужно тебе что. Две недели тебя не было.

Сцена заканчивается рукопожатием. [цвета реальные]

Сцена 6.

Татьяна идет по ВДНХ. Там проходит донорская акция. Татьяна заходит в палатку бесплатной сдачи крови и видит там Антона.

Татьяна: Антон?

Антон: Привет.

Татьяна: Что ты тут делаешь? Вплане, ты же всегда был засранцем и чтобы тебя… здесь…

Антон: [прерывая] был, был. Но я часто ошибался раньше. (улыбается)

Сцена 7.

ВДНХ, ВВЦ солнце садится. к выходу с ввц идут Антон и Татьяна, держатся за руки.

Когда оценивают взрослых моделей, у меня не возникает вопросов. Пусть это будет хоть мисс Москва, хоть миссис Вселенная — 2010, хоть мисс самый красивый тинейджер Америки Miss Teen USA… Но конкурс «Детская супермодель России 2010» вызывает во мне гнев и возмущение.